Сестра зайцева развод

Мария Зайцева: «Я желаю Алексею Гоману найти свою вторую половинку»

После развода экс-супруги остались родными людьми. Мария Зайцева и Алексей Гоман не вместе, но пара воспитывает трехлетнюю дочь. Певица начала новую жизнь и развивает собственный музыкальный проект.

Шоу «Народный артист» зажгло не только новых звезд на российской эстраде, но и соединило сердца его выпускников Алексея Гомана и Марии Зайцевой. На протяжении одиннадцати лет супруги выглядели идеальной семьей, у них родилась дочь Александрина, которой сейчас три с половиной года. Однако жизнь сложилась так, что пути артистов разошлись.

Теперь Мария начала новую жизнь, в которой она чувствует себя счастливой. Зайцева приняла участие в шоу «Голос», после чего поняла, что больше не может растрачивать свои силы на бизнес, которым она занималась. Новый музыкальный проект звезды #2Маши появился полгода назад, но дуэт уже собирает аншлаги. А на концертах фанаты поют хиты группы наизусть.

Татьяна Зайцева о смерти сына: До сих пор кажется, что это какой-то спектакль

О своих переживаниях и настоящих ударах судьбы сестры Зайцевы рассказали в интервью Sobesednik.ru.

16 декабря день рождения у самых известных близнецов Советского Союза – популярных певиц сестер Зайцевых. Жизнь популярных певиц сестер Зайцевых похожа на голливудский триллер. Эти яркие блондинки, казалось бы, пережили всё: творческие взлеты и падения, головокружительные романы и тяжелую разлуку. Случилась в их жизни и страшная трагедия: единственный сын Татьяны Зайцевой погиб. Сестра Елена предчувствовала беду.

Белокурые двойняшки Таня и Лена Зайцевы появились на свет в семье военного, их детство прошло в Германии.

– Я родилась первая, а Лена вылетела ровно через 15 минут, но ее не ждали, – с улыбкой вспоминает Татьяна Зайцева. – Мама, конечно, знала, что ждет близнецов, но что мы появимся одна за другой так быстро – это был сюрприз. С 2 лет мы уже начали петь. Жили в военном городке, наш папа был военным врачом, и солдаты часто шутили над нами. Поставят нам табуреточки и говорят: «Ну, пойте!» И мы начинали: «Пой, солдат, пой на службе боевой». Удивительно, но, когда мы пели, у многих слезы наворачивались.

В детстве и юности сестры Зайцевы все делали вместе. После того как семья вернулась в Россию и поселилась в Калуге, они единогласно решили поступать в московскую Мастерскую эстрадного искусства. Вокальные данные и удивительная внешность белокурых близняшек покорили не только членов приемной комиссии, которые приняли девушек без конкурса, но и широкую публику. В начале 80-х годов сестры выиграли музыкальный конкурс в Сочи. А чуть позже им была присуждена всесоюзная музыкальная премия «Овация». Это были первые шаги к славе вокального дуэта. Однако вскоре близнецам суждено было расстаться. Когда Зайцевым исполнилось 18 лет, Елена вышла замуж за немца и уехала с ним в Германию. Разлука стала для близнецов серьезным испытанием, они безумно тосковали друг по другу. После расставания с сестрой Татьяна едва пришла в себя. Несколько дней она рыдала, а когда немного успокоилась, с ужасом обнаружила, что потеряла голос. Татьяна поняла, что без сестры она не может издать ни звука.

– Я помню, как провожала Лену в аэропорту. И до этого момента у нас была одна жизнь, а как только сестра прошла паспортный контроль и скрылась, я поняла, что у меня началась другая жизнь, – рассказывает старшая из сестер Татьяна. – И это было ужасно. Я не помню, как добралась до дома. Я вошла в квартиру и поняла, что половины меня нет, что половина меня умерла. Два дня рыдала так, что пришла напуганная соседка, я посинела вся, ничего не ела. Для меня это было что-то жуткое. Лена мне позвонила на следующее утро, я поняла, что у нее точно такое же состояние.

Жизнь Елены в Германии не сложилась. Она сломала ногу и полгода проходила на костылях. Муж охладел к молодой жене, и вскоре они развелись. Домой в Советский Союз близняшка вернуться не могла, так как считалась изменницей Родины. Вместо сцены и аплодисментов публики Елена теперь видела грязную посуду и подвыпивших посетителей недорогих забегаловок, в которых она работала официанткой. Все заработанные деньги тратила на звонки домой. Разговоры с сестрой и мамой были для нее единственным утешением. Однажды, вернувшись с работы, Лена почувствовала невыносимые рези в животе. Боль была настолько сильной, что девушка бросилась к телефону, испугавшись, что умрет, не попрощавшись с родными.

– Я вернулась в Россию только во времена перестройки, – говорит Елена Зайцева. – А тогда я думала, что я умираю. Позвонила в Москву и говорю: «Мама, безумные боли, адские. Такое впечатление, что у меня тазобедренные кости расходятся». А она отвечает: «Алёнушка, я тебя поздравляю, у тебя родился племянник». Вот так бывает. Я почувствовала родовые боли сестры на огромном расстоянии.

Алексей, которого Татьяна Зайцева родила от своего первого мужа – режиссера Юрия Черенкова, – был единственным ребенком звездного дуэта. С тех пор как Елена почувствовала его появление на свет, сестры считали мальчика своим общим сыном. Но на их долю выпало страшное испытание. В 2015 году Алексей погиб, сорвавшись с поезда. Молодой человек имел экстремальное хобби. Он преодолевал различные препятствия, прыгал с большой высоты, с городских зданий и поездов. Это увлечение стоило ему жизни. Елена рассказывает, что за день до гибели племянника почувствовала, что скоро в их семью придет беда:

– Я гуляла с собакой и вдруг слышу голос, который говорит: «Ты идешь в смерть». Я так испугалась! И потом вдруг тот же голос мне на ухо шепчет: «Это не по твою душу».

– Ленуся первая узнала о смерти сына, – со слезами на глазах вспоминает мать Алексея Татьяна. – Сначала предчувствие это, а на следующий день ей позвонили и сообщили страшную новость. Мне просто побоялись сразу говорить. Потом уже сестра сообщила о трагедии, у меня такой шок, что до сих пор кажется: это какой-то спектакль. Как будто такого быть не может, и я для себя сделала установку: Алёша где-то далеко работает, а я просто не могу к нему поехать.

Прощаясь с Алексеем на похоронах, сестры пообещали друг другу, что больше никогда не расстанутся. Вместе им легче пережить все превратности судьбы. Сегодня Татьяна и Елена направляют свою любовь и силы на добрые дела, помогают тем, кто оказался в беде, занимаются благотворительностью и часто посещают храм. А самой большой радостью для сестер стал внук Максим, который родился незадолго до гибели Алексея. Певицы говорят, что он точная копия своего отца.

– Мы пережили с Ленкой очень многое, – рассказывает Татьяна. – Мы похоронили родителей, которые просто на наших глазах вдвоем от рака умирали. Когда мама скончалась, нам показалось, что, уйдя на тот свет, она там молится за нас, за то, чтобы мы пришли к Богу, чтобы всегда были вместе и поддерживали друг друга.

Татьяна Зайцева: «Мой муж всегда тратит на сестру ровно столько же, сколько и на меня. Потому что понимает: иначе меня потеряет»

Описания жизненных коллизий каждой из участниц дуэта «Сестры Зайцевы», гремевшего в 1990-х годах, хватило бы на несколько остросюжетных романов. «Очень сильные испытания были нам даны, — рассказывают Таня и Лена. — Слишком многое пришлось преодолеть и пережить, слишком во многом раскаяться, но вместе с тем так много того, за что мы навсегда останемся благодарны нашей извилистой судьбе — одной на двоих…»

Схожесть близняшек пора­зительная, причем не только внешняя. «Мы однояйцевые, а значит, единое целое, — говорят сестры. — Чувствуем друг друга даже на расстоянии». И в качестве доказательства поражают корреспондентов «ТН» историей своего невероятного единения — одной из бесчисленного множества подобных в их жизни…

Елена: Я живу с мужем в Германии. В один из дней у меня вдруг начались жуткие боли в животе. Звоню в слезах маме: «Ощущение, что тазовые кости ломаются, спроси у папы, что со мной». Он у нас — военный врач…

Татьяна: А я в этот момент рожала — врачи настояли на кесаревом сечении — и под наркозом боли не чувствовала.

Елена: Зато я прочувствовала в полной мере. Пять часов мучилась, а потом боль вдруг отпустила, будто и не было ее. Через пять минут мне позвонила мама: «Поздравляю тебя с племянником!» А папа потом объяснил, что такие ситуации для однояйцевых близнецов нормальны. Вот только почему так происходит, остается загадкой.

— Когда мы рассказываем Нику про наше детство, у него на глаза наворачиваются слезы. С мамой Клавдией Ивановной, Германия (1963). Фото: Из личного архива сестер Зайцевых

— Удобно, наверное, быть близнецами — можно же где-то словчить?

Татьяна: Еще бы! Ну, например. На уроке вызывают: «Зайцева Татьяна!» Поскольку Ленка, в отличие от меня, всегда очень хорошо училась, отвечает она. А в конце ответа учительница вдруг говорит: «Танюш, а теперь подойди к доске». И… мы несемся вдвоем — я-то уже забыла о перевоплощении. В классе ржа…

Елена: А как я приезжала из Германии и сдавала за Таню (она тогда училась на режиссерском отделении Московского института культуры) немецкий язык, который знаю в совершенстве… А она летала по миру с моим голландским паспортом, когда еще отпечатков пальцев не ставили…

— С родителями вы ладили?

Татьяна: У нас была чудесная семья. К несчастью, родители ушли из жизни: обоих скосил рак. Мы часто вспоминаем их, я мужу в пример ставлю семью нашего детства, рассказываю о маменьке с папенькой — по семейной традиции мы

с Леной их так называем. Но, надо сказать, мама у нас была очень строгая, а папа, наоборот, добрейший.

Елена: Старше маменьки на 20 лет. Служил в ГДР, в Западной группе ­войск, из-за чего детство мы провели в Германии. Папенька из донских казаков. Только накануне смерти признался нам в том, что он внебрачный сын белого офицера. И мама его, бабушка наша, вывозила его из села тайно, потому что в то время там стояли красные.

Татьяна: Причем, открывая эту «страшную» тайну, папенька закрыл в госпитале двери и окна — чтобы никто не подслушал. Потому как был партийный… А маменька родилась в Черновцах, происхождением из княжеского рода Лыковых. Красавица, эстетка, пианистка и певица — была для нас идеалом, эталоном.

— Первая любовь к кому из вас пришла раньше?

— К Лене. Вроде бы из нас двоих я — тусовщица, бойкая, но при этом незнакомых ощущений побаивалась, а сестра — нет и на все жизненные эксперименты всегда шла смело. Курить, например, начала в 13 лет. И как правильно целоваться, учила меня. Я у нее расспрашивала, так она такие уроки теории поцелуя преподавала! И вообще, если бы не сестра, думаю, я…

Елена: (Со смехом.) …осталась бы старой девой.

Татьяна: Правда, физиологически меня ни один мальчишка не увлекал, даже кадриться не умела. Только по деревьям и через заборы с ними лазала, ну и разыгрывала их. Договорюсь с кем-то пойти в кино, а подошлю Ленку, отдав ей билет.

Елена: Я подхожу к кинотеатру, навстречу пацан, спрашивает: «Чего не здороваешься?» Я возмущаюсь: «Не приставайте,

я сейчас милиционера позову!» Оказывается, это Танькины шуточки… А что касается первой любви, то я до сих пор сохранила ее в сердце. С 8-го класса полюбила Костика. Мы тогда жили в Калуге — приехали туда после окончания папенькиной службы в Германии. Я школьница, Костя — студент филиала Бауманского института, на пять лет старше меня. Встречался с девушкой, о чем я знала. Но влюбилась.

Татьяна: Ник мне однажды сказал: «Наверное, я приехал в Россию ради того, чтобы найти тебя». А мне его предсказала голландская ясновидящая… С мужем в подмосковном загородном доме. Фото: Юрий Зайцев

Татьяна: Он был настолько хорош собой, что все девчонки от него обалдевали. И Тамара, пассия его, тоже была писаной красавицей. Но и мы с Ленкой обращали на себя внимание в этой провинции: симпатичные, одевались не по-здешнему и вообще умели себя подать. Когда шли по улице, парни как пчелы на мед липли, а местные девахи аж стонали от зависти.

Елена: Тем не менее я все-таки добилась своего — Костик стал ухаживать за мной, оставил Тамару. Так одна девчонка, которая тоже сходила по нему с ума, как-то подстерегла меня и жестко сказала: «Валите отсюда, здесь вам не жить!» А мы тут как раз вычитали, что в Москве есть Всероссийская творческая мастерская эстрадного искусства. И по секрету от родителей — якобы отправились в гости к тете — двинулись туда поступать. И поступили. Нам было 16 лет. Костик приезжал ко мне, скучал. Я по нему тоже. Но неожиданно судьба развернула меня совершенно в другую сторону.

Дело в том, что Танька всегда была тусовщицей, и, едва мы приехали в Москву, тут же со всеми перезнакомилась. В ее компании оказалась Наташа Петрова (актриса, сыгравшая в фильме «Место встречи изменить нельзя» официантку, которую выбрасывают в окно. — Прим. «ТН»), чьим мужем был Бабек Серуш — иранский бизнесмен, миллионер, дружил с Высоцким; его потом убили… В общем, Таня с ними сдружилась. А у них дома, когда они приезжали из Америки, собирались разные иностранцы.

Татьяна: На одну из таких тусовок я привела с собой Лену, и там оказался Рольф — немецкий летчик, главный представитель авиа­компании Lufthansa в России. Увидев сестру, влюбился прямо с первого взгляда. Представляете, а на меня вообще ноль внимания. Как отличил? Непонятно… В общем, они зароманились.

Елена: Он был на 28 лет старше меня, красавец обалденный. Все московские валютные проститутки роились вокруг него, а в те времена именно они были самыми эффектными — стильные, с изысканными манерами, круто одевались… И вдруг этот сказочный мачо влюбляется в меня, 17-летнюю, и говорит: «Люблю, жить без тебя не могу!» И зовет ехать с ним насовсем в Висбаден. Сон! У меня и чувств-то глубоких не было, просто все это захватило своей невероятностью. При этом Рольф имел жену и двоих детей, младшему сынишке только год исполнился. Когда он развелся, я, дурочка малолетняя, такая счастливая была! Сейчас думаю: «Боже, какой же страшный грех сотворила!» А тогда полагала, что это свидетельство неземной любви ко мне, и раз меня так любят, значит, полюблю и я…

Короче — связь с иностранцем. Сразу же появились гэбэшники, прихватили. Так трясли и меня, и Таньку, так таскали на допросы, так давили, что мало не покажется.

Татьяна: когда Ник открыл казино в Москве, 1% акций принадлежал Чаку Норрису. Актер решил поддержать заведение давнего друга своим именем. В день вручения премии «Овация» с Чаком Норрисом, Ником Виссоковским и сыном Татьяны Алексеем (1998). Фото: Из личного архива сестер Зайцевых

— А что хотели от вас?

— Чтобы я стучала на Рольфа. Потому что считали его шпионом, особенно в связи с тем, что он близко дружил с немецким корреспондентом журналов Der Spiegel и Stern Норбертом Кухинке (играл роль датского профессора в фильме

«Осенний марафон». — Прим. «ТН»), который у них давно был под подозрением по части вывоза из страны антиквариата и икон.

Татьяна: А от меня требовали вступить с ним в интимную связь, обещав в этом случае закрыть глаза на отношения сестры с иностранцем. (Шепотом.) А когда Ленка уже уехала в Германию, у нас случился сумасшедший роман как раз с одним из следивших за ней гэбэшников. Он так влюбился в меня, аж плакал. Кстати, говорил по секрету, что очень хорошо понимает Ленку.

Елена: А меня, наоборот, предостерегал от отъезда: «Будешь несчастлива там, вот попомнишь мои слова». Между прочим, оказался прав.

— Как же все-таки удалось уехать? Несовершеннолетняя, возлюбленный — иностранец, бдящие органы давят…

— Рольф еле дождался моих 18 лет, чтобы мы могли пожениться. За это время возил меня в закрытые валютные магазины «Березка», задаривал нарядами, украшениями, отремонтировал и обставил нашу кооперативную квартиру — нам ее родители купили, прямо в сказочный терем превратил. Меня такая любовь завораживала… А выпустили меня потому, что Кухинке преду­предил их: «Если с Лениной головы упадет хоть волосок, я напишу обо всем в немецкой прессе». Но им громкого дела совсем не было нужно…

— Таня, а что же у вас происходило с делами сердечными?

— Очень мне плохо было без Ленки. Проводив ее, я рыдала до истерики, не могла остановиться. Пришел мой гэбэшник, грубо ругался на сестру, мол, как она могла тебя оставить, теперь ни на одну работу не примут. Так и было — куда ни тыкалась, нигде не брали. Наконец, пришла показываться в гостиницу «Союз» на «Речном вокзале», где выступал

ансамбль из Харькова — варьете, первое в Москве (сейчас это уже солидное учреждение культуры — Московский театр «Варьете» Юрия Черенкова), и туда меня почему-то взяли — я стала у них солисткой. Постепенно народ начал ходить на Зайцеву, а ребята из коллектива в меня повлюблялись. Меньше всех из них мне нравился Черенков — руководитель. Но по иронии судьбы как раз он стал отцом моего сына и моим мужем. Невероятно строгий был мужчина, я боялась его. Даже в постели называла только по имени-отчеству. Замуж вышла скорее оттого, что чувствовала себя безумно одинокой.

Елена: когда Рольф развелся, я, дурочка, такая счастливая была! Он еле дождался моих 18 лет, чтобы мы могли пожениться… С первым мужем — немецким летчиком Рольфом Нойманном (1980). Фото: Из личного архива сестер Зайцевых

— Оставлять ребенка или нет, вопрос не стоял?

— Нет, я очень хотела родить. Выросшая в такой дружной семье, как наша, была уверена, что и сама выйду замуж единственный раз. Но ошиблась. Мы с Черенковым оказались полярно разными; все в нем мне было чуждо, даже от шуток ломало. А любовь его выражалась в том, что он безостановочно кричал на меня и говорил всякие гадости, от которых у меня немели руки. Очевидно, он ревновал. Но выносить такие издевательства было очень тяжело. Плюс мама мужа постоянно вторгалась в нашу жизнь и так же несправедливо обижала меня. Рассказываю как есть, хоть ни его, ни ее сейчас уже и нет в живых, о чем я от души сожалею… И я дала себе зарок: никогда не влезу в жизнь сына и его женщин; даже если не буду довольна его выбором, ни за что не стану об этом говорить. И слово это держу. Жизнь Алеши и его отношения с барышнями для меня — табу. Сейчас сын разведен, но, вижу, появилась девочка, вроде неплохая. А женился Алешка в 18 лет, причем не сообщив об этом нам. Домработница заметила: «Боже, да они в обручальных кольцах!»

Елена: Наташа была на 10 лет старше Алеши, с ребенком — женила его на себе.

Татьяна: Мы с Ленкой рыдали в два голоса, дуэтом. Тем не менее я оставалась с невесткой в очень хороших отношениях, искренне ее полюбила. Но они сами разбежались… А папа Алешин умер три года назад. За десять дней до его смерти мы встретились — сын это устроил. Сказал мне: «У папы рак, он умирает, я считаю, что вы должны помириться».

И организовал нашу встречу. Я пришла в дом, где была Юрина жена и двое маленьких детей. Мы оба плакали, извинялись друг перед другом, и Ник тоже присутствовал при этом. А Алеша потом пел всем нам песню… После этой встречи у меня с души словно тяжесть упала… Мы ведь расстались с Юрой, когда Алехе было меньше года. Я тогда уже и из варьете ушла — он не отпускал, я сбежала. Много было неприятного. Но я искренне благодарна Черенкову за школу жизни — я научилась преодолевать все.

— Лена, а как складывалась ваша жизнь в Германии?

— Если сказать мягко, не лучшим образом. Отношения с Рольфом очень быстро видоизменились. И сам он переменился — ни внимания ко мне, ни заботы, ни подарков, ни романтики. А из занятий у меня — только домашняя работа. Тоска. Но самое ужасное воспоминание от того брака — аборт. Потому что муж категорически не хотел ребенка. Настолько, что просто выгнал меня из дома. (Помолчав.) Сама виновата, мой грех, это же я разъединила его с женой. А она настроила детей против меня, и сын сказал папе: «Если твоя жена родит, мы с тобой никогда больше общаться не будем». Он любил их без памяти и, конечно, побоялся потерять… Для меня ситуация чудовищная: деться некуда, денег нет. В Россию, меня напугали, возвращаться с ребенком от иностранца нельзя — в лучшем случае сошлют за 101-й километр… Очень тяжело мне об этом рассказывать. Такое было отчаяние, что жить не хотелось.

Продала дорогое украшение — подарок Рольфа, сняла квартирку и пошла работать официанткой в кафе. Причем как упрашивала, чтобы меня взяли, не пересказать! Ужасно унизительно. А полгода спустя меня уже назвали лучшей официанткой Майнца, но от этого менее униженной я себя не почувствовала. Денег не хватало катастрофически. Начала

даже в паре с одним парнем подворовывать из кассы, иначе, он пригрозил, меня выгонят. Поняла, что так жить не смогу, воровать отказалась и действительно из этого места была изгнана. Устроилась работать в видеотеку… Сэкономленными деньгами оплатила учебу на курсах парикмахеров — дизайнеров причесок. Полгода мешала краски и подносила мастерам бигуди, стригла обитателей дома престарелых, потом появились свои клиенты… Ходила в одних джинсах, недоедала, но как только появлялись денежки, шла покупать Тане красивые платья для сцены. Жила мыслями о ней. При первой возможности приезжала к ней, приходила на ее выступления, радовалась за нее — она же была прима…

Однажды по окончании программы ко мне вдруг подошел красавец мужчина. Улыбается, обращается на английском языке, на французском, на испанском, наконец, слышу немецкую речь, а немецкий у меня прекрасный, и я откликаюсь: «Я вас понимаю. Что вы хотели сказать?» — «Я, — отвечает, — капитан самолета голландской авиакомпании, постоянно останавливаюсь в этой гостинице и смотрю ваши шоу-варьете. Мне очень нравится, как вы поете. Но обычно я прилетаю позже и никак не могу вас застать. Счастлив, что застал хотя бы за столиком». Пригласил потанцевать. Конечно, я ему рассказала, что он ошибся и на самом деле пела не я. Он представился: «Зовут меня Отто, я голландец, но мои родители немцы, перед войной эмигрировали в Голландию. Женат…»

— Поразительно, какая-то мистика вокруг вас. Оба мужа — иностранцы, с обоими познакомились в Москве, оба летчики, оба семейные…

— Да, вот такие чудеса… Короче, этот, как мы его потом прозвали, «летучий голландец» приглашает меня к себе в номер и знакомит с женой. Она главная стюардесса, тоже красавица. Сидим, общаемся, пьем вино, и вдруг я вижу, что он смотрит на меня влюбленными глазами. И, главное, она тоже это видит. (С улыбкой.) Когда я ухайдакала бутылочку, сказала ей: «Марион, хочу тебе сказать важное. Запомни: никогда в жизни я не заберу у тебя Отто». И, поверьте, слово свое сдержала.

Но общение с ним мы не прекратили, изредка перезванивались, Марион об этом знала. Мы и с ней прекрасно общались, только я все равно видела, что в глубине души она меня ревнует… В общем, я снова устроилась работать в ресторанчик, и Отто иногда приезжал меня навестить. А там я была звездой космического масштаба. Русская — что уже экзотика. Да еще хорошенькая, кокетливая, задорная, на немецком свободно говорю. В мои смены прямо столпотворение было. Шампанское лилось рекой, выручка поднималась — с ума сойти! Хозяин на цырлах ходил передо мной. Умолял: «Лена, ты только не исчезай!»

Наступает день моего рождения, 16 декабря. С утра до вечера все звонят, поздравляют. Все, кроме Отто. Наконец среди ночи раздается звонок от него. Я с ходу затарахтела: «Ну ты хорош, вот обижусь на тебя раз и навсегда…» И вдруг он перебивает: «Сегодня погибла Марион. Самолет разбился. Рейс в Испанию. Боковой ветер…» (После долгой паузы.) Вот ведь как вышло: судьба сама разлучила его с женой, не я…

После смерти Марион Отто стал прилетать ко мне в Германию каждую неделю. Подарки разные дарил, машину. Одним словом, стал меня подкупать. Однажды мама мне выдала: «Дочь, первый раз я хочу что-то сказать по поводу твоей личной жизни. Что тебя там ждет — работа официантки? А дальше? А этот человек богат, надежен и, главное, любит тебя… Как можно такого не любить?!» Отто часто разговаривал с маменькой, признавался ей в любви ко мне и спрашивал: «Почему Лена ко мне равнодушна?» А что я могла с собой поделать — сердцу-то не прикажешь. (Вздохнув.) Я продолжала сохнуть по своей первой любви — по мальчику Косте.

Татьяна: У нее же потом опять с ним был роман. Когда стала уже популярной, однажды вдруг поперлась к нему в Калугу. Представляете, у нее принц сказочный в ногах валяется, а ей калужского героя-любовника подавай!

Елена: Отто часто разговаривал с маменькой, признавался ей в любви ко мне и спрашивал: «Почему Лена ко мне равнодушна?». Со вторым мужем — голландским летчиком Отто Лауингером (1990-е). Фото: Из личного архива сестер Зайцевых

— Но все-таки вы вышли замуж за Отто?

Елена: Вышла, ну и что? Я переехала в его дом в Амстердаме. Но Голландия оказалась совершенно не моей страной; мне там было ужасно дискомфортно, хотя язык голландский выучила быстро. Однако скучала страшно — по сестре, по сцене. И, представьте, по родине — жуткая была ностальгия.

Татьяна: А я здесь переживала из-за того, что Ленка так мается. И тут Борька Моисеев, затеяв грандиозный концерт, говорит мне: «Зови сестру!» Я звоню: «Лен, ты там сидишь без дела, борщи готовишь, а тут появились сестры Роуз, нашу

нишу занимают! Хватит уже, приезжай хоть на один концерт, поработаем вместе!»

Елена: И я прилетела, привезла шикарные костюмы… Боря поставил нам фантастически эффектный танцевальный номер. Выходим на сцену КЗ «Россия», выступаем и… уйти не можем — грохот аплодисментов, зрители не отпускают. И так это меня подстегнуло, что я стала прилетать сюда каждые две недели. В Кремле концерты пошли, приглашения на гастроли посыпались.

А тут еще песня «Сестра» поэтессы Татьяны Назаровой — прямо про нас с Танькой, о переживаниях двух сестер, живущих в разлуке. Показали ее Игорю Крутому, она ему понравилась, он нас сразу — вперед, на ротацию, в «Песню года». Раскрутил, словом. Потом появился клип. И понеслось — запись песен, своя программа… Но Отто не желал мириться с моей музыкальной карьерой, и мы решили разойтись. Хотя он и сейчас продолжает меня любить. Мы остались в дружеских отношениях, более того, официально даже не разведены, и у меня до сих пор голландский паспорт. Дело в том, что Отто — капитан, и ему нежелательно быть в разводе, это может отразиться на карьере… Расставание наше было болезненным. Очень я жалела мужа, но все равно жить по его правилам уже не могла. А вот Таня, наоборот, обрела супруга…

Татьяна: После отъезда Лены я для себя решила: никогда не выйду за иностранца. Разведясь с Черенковым, рамки решения расширила: больше вообще не выйду замуж… Как-то приехала к сестре в Голландию, и она познакомила меня с одной удивительной женщиной — ясновидящей Марией, которая мне напророчила: «У тебя будет муж. Прибудет издалека, из-за морей и океанов. Разведенный. Очень значительный человек». И описала мужчину, образ которого ей привиделся. После чего добавила, улыбнувшись: «В руках принесет огромный мешок денег». Вернувшись в Москву, я стала ждать своего принца. Видно, созрела все-таки для новой любви. Алешке моему тогда было лет пять-шесть. Год прошел, два, три, а потом махнула я рукой на свои ожидания: «Все это брехня». Но…

В 1997 году мы с Леной выступали в клубе «Беверли-Хиллз». Я недавно купила машину. Как-то едем домой, за рулем Лена. Подъезжаем, навстречу идет старушка соседка. Спрашиваю сестру: «Чего же ты не поздоровалась?» Она

поворачивается и… вместо тормоза жмет на газ! Пять машин впереди раздербанены… Лена — белого цвета, голова трясется, и твердит как заведенная: «Неспроста это, неспроста…» Мне уже не до машины, думаю: «Все, конец: сестру надо везти в дурдом…» А ситуация действительно ужасная. Выяснилось, что выплачивать надо $3,5 тыс. Такой суммы не было и в помине. На гастролях можно было бы подзаработать, но ехать нельзя — папа тяжело болен, лежит в госпитале. Приятель посоветовал: «Попросите в долг у хозяина, вы же каждый день работаете, пусть он вам заплатит вперед…» А хозяин, Ник Виссоковский, в Америке, мы с ним даже не знакомы. Но, на наше счастье, он как раз прилетает. Нас к нему подводят, начинаем объяснять ситуацию, просим наперебой: «Николай Николаевич, нам бы авансом гонорар получить, мы отработаем…» Он, не дослушав, какую сумму мы просим в долг, с улыбкой сказал: «Нет вопросов» — и ушел, а мы отправились на сцену. Поем свою программу, заканчиваем последнюю песню, и вдруг вижу, к нам идет он — владелец заведения, с каким-то немыслимым количеством роз в руках (потом выяснилось, что их была 101 штука). Вручает нам, целует руки. Как в сказке… Приглашает поужинать. Приходим на второй этаж, Ник уже там, вижу, волнуется — курит. И смотрит то на Ленку, то на меня. Деньги нам дает, о которых мы просили. Когда он на минутку выходит, его компаньон, Игорь, говорит: «Тань, ему очень нравится та, которая более темпераментная. Только я не могу понять, кто именно».

Елена: А у меня тогда как раз был роман с калужским Костей, и я пошла в отступную: «Да ладно, Тань, забирай его ты!» Решение оказалось правильным, Игорь потом разузнал и шепнул ей: «Танюх, стопроцентно он влюбился в тебя».

Татьяна: Стали мы с Ником общаться, он поражал меня своей интеллигентностью, даже в мелочах… Вскоре начал намекать на то, чтобы я переехала к нему. Недавно я спросила мужа: «Почему все-таки ты так быстро начал жить со мной?» Знаете, что он ответил? «Так я же сразу отнесся к тебе серьезно». И еще он мне рассказывал, что в молодости ему часто снился один и тот же сон — женщина с прекрасными глазами — и вроде как во мне он увидел именно ее. А тогда предложил: «Никогда я не был венчанный, а с тобой хочу венчаться». К слову, Ник окончил духовную школу, служил иподьяконом…

Елена: А мама его до сих пор поет в русском хоре православной церкви, хотя по-русски говорит с жутким австрийским акцентом.

Татьяна: Мама Ника австрийка, а по отцу он из русских эмигрантов. Его бабушка и дедушка во время революции уехали в Америку. Круг их общения — самый высший свет дворянства и духовенство. Ник рассказывал, как сидел на коленях митрополита Анастасия, дружил с дочкой барона Врангеля и князьями Голицыными… Представляете, как он был воспитан? В общем, где-то через год мы с ним повенчались, а через пару лет расписались.

— До встречи с вами он не был женат?

— Был, на итальянке, но они разошлись до нашего знакомства, у него двое детей… Кстати, его папа очень хотел, чтобы женой сына была русская женщина. Как-то Ник мне сказал: «Наверное, Танюш, я в Россию приехал ради того, чтобы тебя найти…» Я считаю, что и он у меня по судьбе. Когда познакомились, было впечатление, что знаю этого человека очень давно. И, что невероятно, он ведь один к одному совпадал с тем мужчиной, которого мне описала голландская провидица! Поразительно.

Татьяна (слева): муж мой всегда тратит на сестру ровно столько же, сколько и на меня, ни копейкой меньше; даже в Татьянин день дарит подарки нам двоим. Потому что понимает: иначе меня потеряет. Фото: Юрий Зайцев

— Чем ваш муж занимался в Америке?

— Много лет работал в спецподразделении США, в отделе по борьбе с наркотиками и организованной преступностью. При проведении очередной операции был ранен, ему чуть не ампутировали ногу, еле спасли, он с тех пор хромает. Потом занялся бизнесом. Номер один у него — казино. Сначала открыл в Лас-Вегасе, в конце 1980-х — в Москве, тот самый «Беверли-Хиллз», где Нику принадлежало 99% акций, а 1% — его другу, Чаку Норрису: по давней дружбе актер согласился поддержать заведение своим именем. А вообще Ник занимается огромным количеством дел: создал сеть спа-салонов на Сейшелах, а в Швейцарии открыл банки, организовал разработку компьютерных программ по распознаванию­ номерных­ знаков автомобилей, возглавил крупную международную компанию по продаже нефти. Не говоря уж о том, что стал нашим продюсером, сделал нам грандиозную шоу-программу — песни на английском языке, в окружении балета из 60 человек, акробатов, фокусников, со световыми эффектами и фейерверками. И организовал гастроли в Лас-Вегасе. Десять лет мы выступали с сестрой в казино разных городов мира.

Елена: Было трудно. Все по-другому, все непривычно. Популярность, правда, получили огромную, но она какая-то совсем другая. Мы скучали по нашей, русской публике, которая давала нам ни с чем не сравнимую энергию. И еще безумно соскучились по нашим березкам.

Татьяна: Честное слово. Однажды я зарыдала в голос: «Не хочу больше здесь оставаться!» И Ник пошел навстречу: «Все, едем в Россию!» Поверите ли, когда вернулись, первое, что я сделала, — обняла березку и долго-долго не могла от нее оторваться.

— Не нарушилось ли на сегодняшний момент единство сестер? Все-таки одна пока не замужем; другая, наоборот, абсолютно счастлива в браке с состоятельным человеком. Имеет возможность выбирать, где жить: хоть в трехэтажном особняке элитного Подмосковья, хоть в роскошном поместье штата Флорида площадью 1200 кв. м.

Елена: Я не могу сказать, что одинока… Во-первых, у меня есть близкий человек, который не хочет себя афишировать, а во-вторых, Таня делает все для того, чтобы я не чувствовала себя одинокой.

Татьяна: Например, муж мой всегда тратит на сестру ровно столько же, сколько и на меня, ни копейкой меньше; даже в Татьянин день дарит подарки нам двоим. Потому что понимает: иначе меня потеряет. Знаете, почему я уверена в его любви ко мне? Потому что он столько лет смиряется с такой ситуацией. Кстати, Лена, когда была первый раз замужем, тоже хотела так же организовать семейную жизнь. Но без­успешно. И в этом еще одна причина их развода с Рольфом.

— Лена, позволите задать вам деликатнейший вопрос: после аборта вы не хотели больше иметь детей или…

— Я тогда настолько тяжело это пережила… Не знаю, как объяснить, но тот аборт убил во мне все. Только сейчас начинаю пробуждаться, когда стою в храме и вижу, как крестят маленьких детей. Думаю: «Наверное, на меня какое-то наказание наложено». Но смирилась… (Помолчав.) Это не выливается у меня в депрессию, мне есть где применить свои нереализованные чувства. Существуют же интернаты с детишками-сиротами, собаки бездом­ные…

Татьяна: Мы вместе помогаем, делимся чем можем.

Елена: Тань, может, не стоит об этом говорить? Надо у батюшки получить благословение… Одно только хочу сказать: если бы я смогла повторить свою жизнь, я десяток детишек нарожала бы как минимум.

Татьяна: И я тоже. В интернате мы видим больных, лежачих детей. Многие из них настолько талантливые! Вы не представляете, какие картины они рисуют, зажав кисти или карандаши­ зубами… И задаешься вопросом: если Господь выносит на свет таких детишек и они живут, борются, дарят радость людям, то какое же мы имели право прекращать заложенную в нас жизнь? Единственное оправдание нам с Ленкой может быть только то, что, делая аборты, мы вообще не понимали, что творим.

Елена: А теперь остается только раскаиваться. И расплачиваться за ошибки. Ведь в тот, роковой, момент моей жизни я же

могла бы настоять на своем, сказать мужу: «Нет, я ни за что не буду избавляться от ребенка!» Ушла бы от него, и наверняка Господь мне помог бы. Но… к сожалению, тогда мы с Таней не были воцерковленными, слишком далеко находились от Бога… А от Отто, который очень хотел детей, я не родила потому, что боялась: а вдруг, когда вернусь в Россию, он мне ребенка не отдаст? Немало знала таких несчастных русских девочек… Но опять же неправильно так думать. И оправдания мне нет.

Татьяна: И мне, потому что Алешка мог быть у меня не один… И все-таки иногда стою перед иконами в церкви, плачу и шепчу: «Господи, как же я благодарна тебе за все, как же ты меня балуешь!»

Елена: И я тоже. А по душе такая благодать растекается.

— А что вы сейчас поделываете по части своей профессии?

Татьяна: В России пока концерты не даем, в основном выступаем за границей — в Японии представляем шоу, в Лас-Вегас иногда ездим, ну а здесь в теле- и радиопрограммах участвуем… И ждем.

Елена: Есть ощущение: что-то должно произойти, куда-то нас судьба выведет. А нам все интересно. Слышали, в нашем репертуаре есть песня «Птица феникс», она как раз о нас — мы же вновь и вновь возрождаемся из пепла.

Татьяна и Елена Зайцевы

Родились: 16 декабря в Воронеже с разницей в 15 минут (старшая —Татьяна)

Семья Татьяны: муж — Ник Виссоковский, американский бизнесмен, продюсер; сын от первого брака — Алексей (30 лет).

Елена — официально замужем за голландским летчиком Отто Лауингером, но вместе не живут

Образование: Татьяна окончила Всероссийскую творческую мастерскую эстрадного искусства, режиссерское отделение Московского института культуры; Елена — Всероссийскую творческую мастерскую эстрадного искусства

Карьера: после нескольких лет выступлений в клубах и казино в 1994 году дуэт прорвался на большую эстраду и ТВ благодаря своей песне «Сестра». Лауреаты премии «Овация» (1998). В 2000-х годах активно гастролировали с концертами в США, Японии и ОАЭ; в 2010 году вернулись на российскую сцену

Сестры Зайцевы: «В нашем доме главное — теплая атмосфера»

— Вы родились в Воронеже. Какие традиции были в родительском доме?

Елена: Сейчас мы находимся в загородном доме Тани и ее мужа, обратите внимание, как здесь уютно. Так же и в моей московской квартире. Талант создания уюта мы впитали с детства. Мы — дочки военного, переезжавшие с одного места на другое едва ли не каждый год. И где бы мы ни оказывались, маменька в считанные дни умела создать уют: первым делом постелет скатерть, поставит вазочку, повесит шторы — и дом сразу преображался. Мы научились этому у нее — делать уют из ничего.

Татьяна: Да, мы родом из Воронежа, но в пять лет мы оттуда уехали. Хотя мы и прожили там совсем недолго, но помним каждую минуту своего счастливого детства. У нас в Воронеже был небольшой дом. Мы жили у бабушки, на улице Чапаева. Когда уже в зрелом возрасте мы с Леной приехали в Воронеж с гастролями, специально пошли на нашу улицу к родному дому, и не узнали ни улицу, ни дом. В детстве мы здесь бегали с мальчишками, наша улица тогда казалась нам настоящим проспектом, а сейчас выяснилось, что ее длина шагов пять. Летом каждое утро мы завтракали на террасе, которая для нас была королевской, и вдруг сейчас мы видим, что она просто крохотная, а дом — спичечный. Лето в Воронеже безумно теплое — это же донские степи. Помню военные склады, которые для нас зимой превращались в горки, мы катались по ним на санках задом наперед и переворачивались. Помню, как я лизнула дверную ручку языком и прилипла к ней, а потом прибегала мама и поливала эту ручку теплой водой. Помню всех наших соседей, сколько домов находилось на нашей улице… Все эти картинки из детства сейчас стоят передо мной настолько ярко, что кажется, будто это было вчера.

Елена: Обратите внимание, с каким упоением Таня рассказывает о нашем детстве. Нас очень редко спрашивают об этом периоде жизни. Оно у нас было безумно яркое. Прежде всего потому, что мама и папа сделали его счастливым. Это был рай! Мы с удовольствием ходили на автобусную остановку встречать маменьку, которая нам везла слоеные язычки. Помню, как мы подскакивали и смотрели в окна автобуса — есть ли там она. И все эти детали, как лейтмотив, живут с нами всю жизнь и согревают нас.

— Часто ли вы переезжали?

Татьяна: В пять лет мы уехали в Германию и там уже переезжали из города в город. Папа служил военным врачом в группе советских войск ГДР. В Германии мы прожили до 14 лет.

— То есть ваше взросление и становление проходило на чужбине. Расскажите про разницу восприятия. Для вас это было приключение или травма?

Татьяна: Травма, потому что мы ощущали, что там — чужбина. Ведь тогда жить за границей было не так просто, как сейчас. С папой перед оформлением на службу вели беседы, во время которых объясняли, что с немцами общаться нельзя, потому что они могли устроить провокацию в адрес СССР. Нам папа про это рассказывал, а мы его слушали и, несмотря на то, что были маленькими, чувствовали ту тяжелую атмосферу. Мы видели, как мама и папа скучают по Родине и переживают. Нам не хватало наших родственников, нашего любимого Воронежа…

Елена: И мы всегда радовались, когда в дом офицеров приезжали русские артисты. Помню, как приехал Эдуард Хиль. Мы с Таней тогда безумно разволновались, потому что видели его по телевизору. И нам представлялось, что он такой высокий, а на самом деле — маленького роста. Для нас артисты были частичкой России.

— Как налаживали быт на чужбине?

Татьяна: В каждом городе нам давали служебное жилье, которое облагораживала наша маменька. Помню, заехали первый раз в коммунальную квартиру, поставили чемоданы, смотрим — а у маменьки слезы. Мы ее спрашиваем: «Маменька, почему ты плачешь?» Она нам: «Нет-нет, все нормально». И начала сразу суетиться, чтобы мы не почувствовали никакого дискомфорта. Каждый раз, когда мы заселялись в новую квартиру, она сразу шла на кухню, начинала что-то печь и потом угощала соседей. А после все соседи нас угощали. Она всюду привносила доброту, миролюбие. Буквально через месяц наше жилье преображалось: и шторки висели, и вазочки стояли, и запахи домашние витали, и все соседи к нам хорошо относились.

Елена: Маменька руководила военным хором, побеждала во всех конкурсах. Она была такая красавица — всегда дирижировала в шикарных платьях. А папа был врачом и спасал всех, начиная от рожениц и заканчивая кошками. И нас все любили.

Татьяна: То есть мы в любой обстановке всегда находили позитив, могли расположить к себе окружающих. Мы даже прекращали те ссоры, которые возникали у наших соседей. Этому искусству мы научились у наших родителей. И у нас до сих пор с Леной нет врагов. Но самое главное, что мы вынесли из родительского дома — огромную любовь родителей к нам, которая вылилась в то, что мы сегодня имеем и чего добились. Родительская любовь стала для нас фундаментом по жизни. Иногда я получала двойку, а Лена пятерку и мы обе плакали. Учительница говорит: «Зайцевы, я не поняла — а чего вы вдвоем-то плачете?» Лена про свои пятерки забывала, и мы плакали вместе оттого, что боялись маме сделать больно, расстроить ее. Мы настолько ценили ее трепетное отношение к нам, понимали, как мы ей тяжело давались (шутка ли — близнецов воспитывать), что хотели ей доставлять только радость в жизни. И позже, когда уже повзрослели, мы ей писали только самые хорошие новости про нас: стали лауреатами такого конкурса, победителями другого… Родители нами очень гордились. Мы не могли им не отплатить тем же в ответ на их любовь.

— Когда вы вернулись в Россию?

Елена: Папа пошел на повышение — получил звание полковника, и мы вернулись в Россию, но не в Воронеж, а в Калугу. Нам было по 14 лет. Когда мы пришли в школу, то покорили всех местных мальчишек. Это был переломный период в нашей жизни, мы как-то сразу стали красавицами. А мы никогда и не задумывались о том, что красивы. Мама нас воспитывала быть скромными. Однажды мы ее спросили: «Мама, говорят, что мы красивые…». На что она нам ответила: «Главное, чтобы у вас душа была такая же красивая. Сумейте сделать так, чтобы ваша внешность соответствовала вашему внутреннему миру».

Татьяна: После переезда у нас практически сразу появилось желание уехать из Калуги. Мы ведь много путешествовали, и маленький город был для нас уже тесен. Но уехать мы стремились еще и потому, что хотели профессионально заниматься пением. Мы безумно любили петь. В Германии окончили музыкальную школу. Каждый день приходили домой, бросали портфели, садились за рояль и начинали петь. И вот однажды нам попалась на глаза газета со статьей о всероссийской творческой мастерской эстрадного искусства народного артиста Леонида Семеновича Маслякова. Она находилась в Москве на ВДНХ. В ней преподавали многие известные артисты — Людмила Зыкина, Михаил Ножкин, Иосиф Кобзон, Гелена Великанова… Мы мечтали туда попасть и сбежали из дома. Сели на электричку, не предупредив родителей, и поехали в Москву на несколько часов. К тому времени мы уже окончили школу. Приезжаем на ВДНХ, находим эту студию, бежим по лестнице и буквально врезаемся в Маслякова. Он открывает рот и спрашивает: «А это еще кто?» Видно было, что обалдел, увидев нас — мы нарядились, как куклы. Говорит: «Чего вы хотите?» Мы отвечаем: «Поступить к вам». Он спросил, готовы ли мы выступить, если он соберет прямо сейчас педсовет. Мы ответили — конечно! Через полчаса входим в комнату, где уже собралась профессура. Ленка садится за рояль, и мы начинаем петь очень трогательную песню. Замолкаем, поднимаем глаза и видим, что все плачут, никто не может сказать ни слова. Нам стало даже неудобно. Словом, нас приняли и велели, чтобы мама и папа приехали в Москву. А нам надо было еще как-то сообщить им об этом. Для мамы это был шок, конечно. И когда она поняла, что мы хотим уехать в Москву, у нее единственный раз за всю жизнь вырвалось: «А как же я?»

— И началась ваша московская жизнь…

Татьяна: Да. Мы тогда были такие наивные, всех любили, всем доверяли. Но поскольку мы всегда и везде появлялись только вдвоем, то нас боялись. Мы даже на свидания ходили вместе. В этом наша сила. Но Господь Бог посылал нам только хороших людей. Мы заканчивали учиться в восемь вечера и шли гулять по улице Горького (сейчас — Тверская). А там тусовались все наши звезды. Именно там мы познакомились с Олегом Янковским, Сашей Абдуловым, Владимиром Долинским. Янковский, увидев нас, каждый раз кричал: «Привет американскому кинематографу!» Видимо, в душе считал нас голливудскими звездами. Все эти прекрасные люди были нашими путеводителями по жизни и покровителями. Мы в гости к Кобзону, как к себе домой ходили. Его сын, Андрей, кричал: «Я женюсь только на Тане Зайцевой». Мы до сих пор встречаемся и смеемся над этим.

— Где жили первое время?

Елена: В общежитии на Тверской, в подвале. Там же жила, кстати, Люба Полищук, но она уже заканчивала учиться. Условия были не ахти какие. Один туалет на всех, грязная душевая, спали на скрипучих постелях. Но нас это тогда не волновало. Ведь главное, что мы занимались любимым делом. В студии Маслякова из нас сделали синтетических артисток. Научили всему — и фехтованию, и акробатике, и танцам, и пению. В общежитии мы прожили недолго. Гардеробщик из нашей мастерской как-то сказал нам: «Девочки, не хотите ли снять у меня комнату за 60 рублей?» И мы согласились, стали жить у него, недалеко от Останкино. Деньгами нам помогали родители. Позже, когда мы уже окончили ВТМИ и стали работать, самостоятельно снимали себе квартиру на улице Алабяна, у метро «Сокол». Нас несколько раз обворовывали. Обиднее всего было, когда нас обокрала хозяйка квартиры. Мы сняли комнату, пожили там неделю и сразу уехали на гастроли. У хозяйки, кстати, было трое детей. Приезжаем — все чисто. Подали заявление в милицию и там нам сказали, что мы не первые, кого обворовывают по этому адресу. Милиционеры были в курсе, что жильцов грабит сама хозяйка, зная, что ее не посадят, ведь у нее трое детей, а она мать-одиночка.

Татьяна: После учебы мы попали в оркестр к джазмену Анатолию Кроллу. Тогда у Кролла работали Лариса Долина, Юра Антонов. Попасть к нему была большая удача. Это как знак качества. Мы у него работали довольно долгое время, он нас по-настоящему ценил. И такую музыкальную школу нам дал! Мы ему очень благодарны. Он наш второй папенька. Первый — Леонид Масляков, второй — Анатолий Кролл, который нас и сейчас любит и ценит. Хотя у Кролла очень сложный характер. Мы многое «проглатывали», но из-за того, что нас было двое, мы могли всегда разрядить ситуацию. Был момент, когда от него все отвернулись и ушли, и он ждал — уйдем мы или нет, а мы остались. Мы очень стабильные, верные, преданные. Не любили никогда «скакать». Если приходили куда работать, то оставались надолго.

Елена: Кстати, нас долгое время вообще не воспринимали всерьез. Нам было так тяжело пробиться, несмотря на то, что мы выглядели очень эффектно, но именно это нас и губило. Однажды на педсовете нас признали даже профнепригодными… за наш внешний вид. Педагоги говорили: «Закроешь глаза — поют русские девчонки, откроешь — иностранщина». Но мы ничего не могли сделать со своей внешностью. Мы оказались первыми столь яркими внешне на нашей эстраде, и были как бельмо на глазу. Помню, как за нас тогда вступились Лундстрем и Кролл. Они сказали: «Подождите, господа. Начнем с того, что профнепригодный артист — это тот, кто не умеет петь. Вы можете что-то сказать против их способностей к пению? А внешность исправим». От нас все отстали, когда мы поехали на конкурс советской песни и стали там лауреатами. Нам было всего по 20 лет. А в те времена 20-летние не имели никаких привилегий. Стать в 20 лет лауреатами — великое счастье.

— Когда у вас появилось собственное жилье?

Татьяна: Когда начали строиться первые кооперативные дома. После того, как мы стали лауреатами, в Министерство культуры подали документы, и нам дали разрешение на вступление в кооператив. Конечно, сумма первоначального взноса для нас была неподъемной, помогли родители. Хотя мы на тот момент были уже довольно известными. Когда дом построили и мы в него въехали, то нашими соседями оказались артисты кино, театра, эстрады и цирка. И вот в этой тусовке мы жили на проспекте Вернадского, в двухкомнатной квартире.

Как обустраивали свою первую квартиру?

Елена: Мы гастролировали, а квартиру обустраивали мама с папой. Когда мы вошли, то увидели, что там невероятно уютно, но для нас, москвичей, все казалось уже несовременным. Мама все сделала так, как в былые времена — шторы с рюшечкам и прочее. А мы-то уже стали столичными модницами. По сегодняшним временам можно сказать, что интерьер был выполнен в стиле прованс, который тогда не пользовался популярностью. В те времена было модно совсем другое. Мы потом все переделали, конечно. В этом очень помог мой муж Рольф. Он — немец, на 20 лет старше меня. Летчик, работал в представительстве авиакомпании Lufthansa в России. Он меня обожал так, что просто с ума сходил. Ухаживал очень красиво. Обставил нашу московскую квартиру дорогой мебелью. Не забуду ярко-рыжий палас с огромным ворсом, сетчатые шторы. Все приходили к нам в квартиру, как в музей. Тогда слова «евроремонт» еще никто не слышал.

Татьяна: Рольф уже понимал, что будет Ленку увозить из России, и ему нужно было меня задобрить. Поэтому он так старался с той квартирой, понимал, что в ней останусь я. И, конечно, Ленка уехала. Это было самое ужасное, что могло произойти — мы расстались.

Елена: Да, но сначала мы поженились в России, а потом он увез меня в Германию, в Висбаден. То, что мы расстаемся, до нас с Таней дошло только в Шереметьево. Мы друг другу помахали рукой и я подумала — что же я наделала… Тогда были непростые времена. Если ты уезжаешь из России, то считай, что навсегда. Я была вынуждена поменять постоянное место жительства, по-другому уехать было нельзя. А в то время, если ты уезжал заграницу, то считался потенциальным предателем Родины.

Татьяна: Когда я приехала домой из аэропорта, то плакала ровно сутки, не переставая. Для меня жизнь остановилась. Я поняла, что у меня забрали то, без чего я не могу существовать. Как будто половину меня взяли и отрубили. И тут началось. Куда бы я ни приходила работать, мне говорили: у тебя сестра — предательница Родины и закрывали двери. Трудоустроиться долго не могла. Первым, кто принял меня на работу, был продюсер Юрий Черенков, который приехал из Харькова, собрал коллектив и очень успешно выступал с ним в гостинице «Союз». Коллектив был настолько сильный, что он заступился за меня, и никто не возразил. Когда я пришла к нему, он сказал: «Таня, спой». А я понимаю вдруг, что справа от меня никого нет… Без Лены я не то что спеть, звука издать не могу. И я стала учиться петь заново. Мне подарили собаку — помесь болонки, терьера и пуделя, очень смешную, и я начала с ней репетировать. Собака выучила весь мой репертуар, выла со мной в одной тональности. С ее помощью я и научилась петь одна, стала солисткой. Ленка присылала мне самые лучшие наряды из Германии, я была здесь первой красоткой. Черенков сделал из меня настоящую певицу. Я вышла замуж за него, родила Алешку. Но прожили мы очень мало, практически сразу после рождения сына разошлись. Очень долгое время, около 10 лет, я была одна.

— В гости друг к другу ездили?

Татьяна: Меня не выпускали, а Лену не впускали в Россию — это были времена Андропова. Мы даже хотели обратиться в Красный Крест за помощью, как близнецы. И когда к власти пришел Горбачев, он изменил всю нашу жизнь. Мы только за это его обожаем. Наконец мы стали ездить друг к другу в гости.

— Татьяна устроила свою карьеру в России, а как сложилась жизнь у Елены?

Елена: Я уже в самолете пожалела о сделанном. Мое место в жизни было потеряно, потому что я отказалась от России. Меня с позором выгнали из комсомола — на красном ковре заявили, что я проститутка. Сказали мне: не могла познакомиться с русским? Так меня отчитали, что просто ужас! И с мужем жизнь не сложилась. Когда мы приехали туда, он изменился на 180 градусов. Мы развелись. Слава Богу, он мне оставил квартиру. Я продала бриллиант, который мне подарил в России богатый поклонник. Купила машину, сдала на права. Стала работать официанткой и, кстати, считалась лучшей официанткой в городе. Однажды моя якобы подружка привела в наш ресторан русского певца и показала ему меня, мол, посмотри, кем Зайцева работает здесь. Мне было так стыдно, что я готова была провалиться сквозь землю. Самоутвердилась за мой счет. Потом мы, наконец, стали приезжать друг к другу в гости. Вернуться в Россию насовсем было нельзя: таких, как я, отправляли только за 101-й километр от Москвы, на выселки. Могли прописать только там, запрещалось даже находиться в Москве. А потом у Тани на концерте я познакомилась со своим вторым мужем.

Татьяна: Лена приехала ко мне на шоу варьете, с которым я выступала в гостинице «Союз», недалеко от аэропорта Шереметьево. В ней постоянно останавливался экипаж авиакомпании КLM. Однажды они зашли ко мне на концерт, а Ленка сидела за столом у самой сцены. Программа закончилась, зрители ушли, Ленка осталась, стала кушать. К ней подходит Отто и говорит: «Наконец, я вас увидел. Так хотел посмотреть вашу программу. Вы так прекрасно поете!» Лена отвечает: «Вы ошиблись, на сцене пела не я, а моя сестра». Но Отто все-таки попросил разрешения присесть за столик.

Елена: Мы проговорили весь вечер. Отто, как и Рольф, был летчиком, пилотировал «Боинг 747». Жил в Голландии. Мы дружили с ним 10 лет. Он прилетал ко мне в Германию, а я летала к нему в Амстердам. Он был женат на стюардессе, я дружила с его женой. Но потом произошла трагедия — его жена погибла в авиакатастрофе в Испании. Причем она погибла 16 декабря, в день моего рождения. Он стал ухаживать за мной, но не сразу, а через год. Потом мы поженились. Я уехала к нему в Голландию, окончила там школу дизайнеров, школу парикмахеров, открыла студию красоты. Мы купили дом в Амстердаме. Как же мне нравилось принимать в нем гостей! За вечер у нас бывало по полсотни друзей Отто. Чего только я не готовила — блюда русской кухни, украинской, грузинской. Только сациви не могла осилить, потому что в голландских магазинах не было необходимых специй. Однажды я позвонила в Москву знакомому повару, с тех пор он стал готовить для нас сациви, а Отто привозил блюдо домой, когда уходил в рейс в столицу. За границей не принято баловать гостей, выставляют чипсы, орешки. А из нашего дома друзья еле выползали. Муж был в восторге от моей стряпни. Его мать даже ревновала ко мне: Отто отказывался есть ее обеды. А потом я затосковала. Отто, который поначалу был чутким и понимающим, стал отводить жене определенную роль. Это сложно объяснить. Я стала ужасно скучать по Родине и сестре, и все еще мечтала о сцене. Покупала для Татьяны сценические наряды и представляла в них себя. Татьяна: Я к тому времени разошлась с мужем, ушла из варьете, чтобы его не видеть, временно не работала. И вот однажды смотрю телевизор и вижу: выступают сестры-близнецы. Думаю — кто это занял наше место? Оказалось — сестры Роуз. Тут же звоню Ленке в Голландию и рассказываю ей. Потом звоню Боре Моисееву, а он мне говорит: «Дура твоя Ленка, что сидит и варит борщи своему капитану. Она будет стареть, а стюардессы всегда будут молодеть. Пускай ерундой не занимается и приезжает. Я вас приглашу на свои концерты отдельным номером». И я уговорила сестру, она прилетела. Мы выходим на наш первый концерт в зале «Россия», и зал взрывается, увидев нас. Так Моисеев стал нашим крестным отцом. Потом в нашем репертуаре появилась песня «Сестра», которая стала хитом. И все, сестры Роуз пропали.

Елена: После этого мой муж поблагодарил Таню за нашу бурную творческую деятельность, в результате которой мы развелись. Расставание с Отто было болезненным. Сначала он еще надеялся, что я вернусь и, конечно, я жалела его. Но я твердо решила, что больше не хочу жить так, как нравится только ему. Развод поверг меня в шок — суд отписал мне дом и машину, несмотря на то, что у нас с Отто не было детей. Фемида в Голландии на стороне женщины. Однако переехать в Россию я не могла, так как у меня голландский паспорт. Я специально купила здесь квартиру, чтобы на этом основании хотя бы временно регистрироваться в Москве, как иностранка. Сейчас я хоть и живу большую часть времени в России, но все же я — голландская подданная.

— Почему вы решили приобрести загородный дом?

Татьяна: История его появления связана с историей моего второго замужества. В 1997 году после одного из выступлений в концертном зале казино «Беверли Хиллз» на Красной Пресне к нам подошел элегантный мужчина с букетом из 101 розы. Представился: «Ник Высоковский». Сказал, что с удовольствием слушает наши песни и, поцеловав каждой руку, удалился. Оказалось, он был владельцем казино. Ник — американец, предки которого жили сначала в России, потом в Европе, а после Второй Мировой войны перебрались в Штаты. Высоковский много лет работал по контракту в спецподразделении США по борьбе с наркотиками в Южной Америке. Однажды их группа нарвалась на засаду, он был ранен. Врачи с трудом спасли его ногу. Нику пришлось искать другую работу, и он занялся бизнесом. В начале 1990-х прилетел в Москву, чтобы открыть казино «Беверли Хиллз» — ему принадлежало 99% акций, а 1% — его приятелю, актеру Чаку Норрису. Там мы и познакомились. Через пару месяцев мы встретились с ним снова. Ник пригласил меня на ужин и признался в любви. В 1998 году мы поженились. Сначала купили квартиру на проспекте Вернадского, чтобы быть поближе к Ленке, но потом Ник сказал мне, что не может жить в квартирах. Он ведь родился в Америке и жил все время в собственных домах. Стал уговаривать меня купить коттедж. Так мы и приобрели жилье на Новорижском шоссе.

— С появлением этого дома сбылась ваша мечта?

Татьяна: Я считаю, что у нас два дома — в Америке и в России. Конечно, тот дом, что в России, мне ближе, потому что это моя Родина. Здесь все родное и любимое. Внешне пятиэтажный особняк (в доме почти 1000 кв. м) похож на грозный замок из красного кирпича в готическом стиле. Мы росли в Германии, где готика повсюду, поэтому она нам близка. Но внутри он простой и уютный, там все сделано так, как нам нравится. Этот дом для нас идеален и по-своему гениален. Самое главное — здесь нет наворотов, все довольно просто. Однако многие детали интерьера долго и тщательно подбирались. Например, круглый стол в столовой на первом этаже изготовлен на заказ в Италии. Стулья к нему привезены из Южной Африки, выполнены вручную из ротанга. И таких вещей здесь много.

Елена: В нашем доме главное — теплая атмосфера. Гости говорят нам о том, какая здесь хорошая, теплая энергетика. И еще — тут чувствуешь себя свободно. Мы расширили окна, и теперь у нас из них открывается прекрасный вид. Летом все зеленое, а зимой сосновый лес стоит в снегу. Удивительно красиво. У нас даже не везде есть шторы, да мы их и редко закрываем, чтобы всегда был прекрасный вид. Еще в доме мало дверей: пространство открытое, свободное и светлое. Гости чувствуют себя, как дома. Нет ощущения, что где-то нельзя ходить, или боязни что-то испачкать… И у меня не возникает желания менять обстановку время от времени, самое большее — могу повесить новые шторы, но остальное мне даже не хочется трогать.

— Какое место в вашей жизни занимает дом?

Татьяна: Пусть это прозвучит банально, но для нас дом — это крепость. Здесь можно скрыться от всех неприятностей, от того внимания, которого иногда бывает слишком много. Порой хочется передохнуть, чтобы перезарядиться и выдать на сцене что-то новое. Мы заряжаемся в нашем доме, чтобы с новыми силами отдать людям свою любовь. Дом служит нам источником энергии, которой мы делимся с нашей публикой. Очистить его энергетику помогает прекрасная природа, которая его окружает. А также белки, лисы, норки и вороны, которых мы кормим… Мы богаты тем, что у нас есть такой замечательный дом и все, что его окружает.

Елена: Мы очень любим жизнь и обожаем природу. Нам хочется все успеть в жизни. Кажется, что если мы чуть-чуть замедлимся, то ничего не успеем. А нам дано очень много заданий, мы это чувствуем. По мере выполнения одного дается следующее, чему мы очень рады. Мы получаем много подсказок от людей, но чаще всего — от самой природы, поскольку мы живем в ее окружении. Здесь часто рождаются свежие, добрые мысли.

Беседовала Алена Дымова